ПОДЛИННОЕ И ВЫМУЧЕННОЕ ТВОРЧЕСТВО М.БУЛГАКОВА

Михаил ЛУПАШКО

К 91-летию создания пьесы «БЕГ»

 

Сталин хорошо понимал величину таланта Булгакова. Пьесу «Дни Турбиных» смотрел не менее 15 раз. Но вождю – власть, а писателю коридор, который может окончиться «стенкой», а  может вывести в правительственную ложу, как скажем того же Фадеева.

В марте 1927 года в Москве официальный бюллетень Госреперткома «Программы государственных театров» сообщил, что «драматург Михаил Булгаков пишет для  МХАТ пьесу, рисующую эпизод борьбы за Перекоп». В апреле того же года был заключен договор между автором – Булгаковым и  МХАТ-ом на пьесу под рабочим названием «Рыцарь Серафимы», которую драматург обещал сдать в театр «не позднее 20 августа 1927 года». После ошеломляющего успеха пьесы «Дни Турбиных» ( «Белая гвардия») имя Булгакова прогремело не только в творческих кругах Советской России, но и в эмигрантском зарубежье. Пьесу перевели на английский язык и даже готовили к постановке в одном из театров на Бродвее. Для человека в течение семи лет проделавшего путь от,  никому не известного фельетониста многотиражных московских газет,  до драматурга, которого благосклонно воспринимал сам Станиславский, это был не просто успех, это был реальный шанс занять место, соответствующее силе таланта и устремленности широчайшего творческого поиска, свойственного Михаилу Булгакову.  В пьесе «Бег» Булгаков как в иных своих произведениях предельно точен в деталях…
Катастрофа под Юшунью обозначена почти с документальной точностью, воспроизведена в приказах Романа Хлудова. «Летчика  на  Карпову балку к генералу Барбовичу. Приказ — от неприятеля  оторваться, рысью в Ялту и грузиться на суда. Другого — к генералу Кутепову: оторваться, в Севастополь и грузиться на суда. Фостикову — с кубанцами в Феодосию. Калинину — с донцами в Керчь. Чарноту  —  в  Севастополь!  Всем на суда! Ставку свернуть мгновенно, в Севастополь! Крым сдан!». Прикрывает отход ставки бронепоезд «Офицер». Тяжел залп его артиллерии. Вылетают окна. Гаснет электричество. Обрушивается тьма. «Тьма» вообще один из избранных Булгаковым образов Бытия, — предвестница беды и смерти.
Тьма накрывает Киев в «Белой гвардии» зимой 1918 года. Тьма сопровождает бегство белых в Крыму. Тьма встает над Иерусалимом в главном романе о Христе, Дьяволе и Пилате. В этой тьме, как мотыльки в поисках света мечутся Серафима Корзухина и приват-доцент Голубков. Севастополь, Стамбул, Париж – скорбный путь, бессмысленный бег. И тьма и тиф, и вши тифозные. Вши тифозные во тьме плодятся особенно активно.  Парамон Корзухин, как сказали бы сегодня: «Коррупционер, растущий олигарх, делец и негодяй». Артур Артурович – тараканий царь, организатор тотализатора, забегов среди насекомых. Начальник контрразведки Тихий садист и мучитель, системный провокатор – идеальный руководитель карательных служб всех времен и народов. Вши, тьма, вырождение Белой идеи. «Вся Россия плюет на твою музыку!» Крушение «Старого мира». Судьбы русской интеллигенции, русского офицерства в водовороте эпохальных событий, чудовищного общественного разлома и хлынувшей из этого разверзшегося зева истории лавы насилия, бед и мучений.
За героями пьесы «Бег» стоят реальные прототипы родственники и друзья драматурга по его былой профессорской киевской жизни. Прототип генерала Чарноты лихой кавалерист, выслуживший генеральские погоны в горниле гражданской войны, «всадник» Сергей Улагай. После исхода остатков Белых армий из Севастополя, организовавший в Марселе цирковое казацкое шоу. Джигитовка, бодрячество, но сердце, сердце не обманешь. Тоска по родине свела Улагая в могилу во цвете лет.
И, конечно же, центральный персонаж пьесы «Бег» генерал Валерьян Романович Хлудов, за которым явственно просматривается фигура активного участника Белого движения, талантливого генерала Якова Слащева. Судьба этого человека сплошной приключенческий роман. О таких людях как  генералы Слащев, Корнилов и Дроздовский писал  и Алексей Толстой. «Отравленные ядом Первой мировой войны, кроме военного ремесла иного не мыслящие». Гром артиллерийской канонады, свист пуль, штыковые атаки – это стихия Слащева. Натуру этого беспокойного человека лучше всего характеризует его обращение к войскам, обороняющим Крым:  «…Безобразие! Посмели дать себя атаковать, не атаковали сами… Приказываю: ни шагу назад, а в атаку вперёд! Где потребует обстановка, выеду сам… Подтверждаю: из Крыма не уйду! Из двух армий противника одну разгромил, берусь за вторую.  Доволен молодецкой работой добровольцев и казаков… Население спокойно, но инертно. Нужна изюминка… Генерал Слащёв».
Прославленный своей безудержной храбростью (сам ходил в штыковые атаки впереди офицерских рот) Слащев после исхода из Севастополя недолго пробыл в эмиграции. При посредничестве шефа ЧК Дзержинского переговоры представителей  советской власти со Слащевым увенчались успехом, и он возвратился в Советскую Россию, преподавал в академии Красных командиров. Слащев стал символом компромисса Белой эмиграции, активной ее части с новой властью. Из обращения Слащева к участникам Белого движения: «С 1918 года льется русская кровь в междоусобной войне. Все называли себя борцами за народ. Правительство белых оказалось несостоятельным и не поддержанным народом — белые были побеждены и бежали в Константинополь. Советская власть есть единственная власть, представляющая Россию и ее народ. Я, Слащёв-Крымский, зову вас, офицеры и солдаты, подчиниться советской власти и вернуться на родину, в противном случае вы окажетесь наёмниками иностранного капитала и, что ещё хуже, наёмниками против своей родины, своего родного народа. Ведь каждую минуту вас могут послать завоёвывать русские области. Конечно, платить вам за это будут, но пославшие вас получат все материальные и территориальные выгоды, сделают русский народ рабами, а вас народ проклянёт. Вас пугают тем, что возвращающихся белых подвергают различным репрессиям. Я поехал, проверил и убедился, что прошлое забыто. Со мной приехали генерал Мильковский, полковник Гильбих, несколько офицеров и моя жена. И теперь, как один из бывших высших начальников добровольческой армии, командую вам: «За мной!» Не верьте сплетням про Россию, не смейте продаваться, чтобы идти на Россию войной. Требую подчинения советской власти для защиты родины и своего народа».

К девяностолетию создания пьесы «БЕГ»

К девяностолетию создания пьесы «БЕГ»

К девяностолетию создания пьесы «БЕГ»

Позже в 1929 году Яков Слащев был убит.  Газета «Известия» сообщила следующее: «11-го января, как у нас сообщалось, в Москве на своей квартире убит бывший врангелевский генерал и преподаватель военной школы Я. А. Слащёв. Убийца, по фамилии Коленберг, 24-х лет, (курсант Московской пехотной школы им. Уншлихта Лазарь Львович Коленберг прим. Авт.) заявил, что убийство им совершено из мести за своего брата, казнённого по распоряжению Слащёва в годы гражданской войны».  Слащев оставил потомкам не только «славу вешателя»,  но и книгу мемуаров «Крым в 1920 году». Перекликаясь с событиями, легшими в основу пьесы «Бег» мемуары эти интересны своей факто логией, во многом аргументирующей причины поражения белых армий в Крыму. Вот что пишет Слащев о предыстории вторжения Красных в Крым через пространство лимана Сиваш. «В конце января и в начале февраля наступили 20-градусные морозы и Сиваш вопреки уверениям статистиков, сделал то, что ему, как крайне соленому озеру, по штату не полагалось – он замерз. Этот вопрос меня сильно беспокоил. Каждую ночь я приказывал проводить на лед Сиваша две подводы, связанные вместе, общим весом в 45 пудов, и они стали проезжать по льду, как по сухому месту. Это мое действие моими «друзьями» всех степеней освещено так: « После случайной победы (Слащев отразил атаки группировки Красных войск во главе с Уборевичем на Чонгарском перешейке зимой 1919 -1920 годов прим. Авт.) Слащев допивается в своем штабе до того, что заставляет катать себя ночью по Сивашу на телегах, не давая спать солдатам… Когда это говорили наши «беспросветные» ( у генералов нет просвета на погонах), не понимая зачем я это делаю, хотя сорок пять пудов – это вес орудия с передком, не понимая, что большая разница: вторгнутся ли красные в Крым сразу с артиллерией или без нее, — это уже было признаком либо слишком большой злобы, либо глупости».
Булгаков в работе над всеми своими произведениями огромное внимание уделял источникам. Он был в курсе всего изданного по теме гражданской войны и эмиграции в Москве, Берлине, Париже и Нью-Йорке. В его архиве имелась и книга А. Ветлугина «Кладбище мечты», изданная в 1922 году в Берлине. Очевидно, что набрасывая черты генерала Романа Хлудова, Булгаков внимательно вчитывался в эти строки: «Пусть еле дышит тыл, зато Слащева боготворят войска и тем самым удерживается полуостров. В последний раз в роли диктатора мелькнет его издерганное лицо с остекленевшими глазами на генеральском совете. Снова летит жуткий поезд, приводя в оцепенение начальников станций. В это время в вагоне Слащев сидя над картой и чертя схемы твердит в сомнамбулическом забытьи: «Кокаин, водка, нитроглицерин, черт, дьявол, — только не спать, только не спать!».
Как и «Дни Турбиных», о которых в 1927 году Парижская газета эмигрантских кругов «Дни» сообщает:  «в Риге пьеса «Семья Турбиных» поставленная русской драматической труппой имела громадный успех», новая пьеса Булгакова, по крайней мере, на широкий интерес публики уже обречена. Чтение пьесы во МХАТ с участием Станиславского проходит с большим энтузиазмом. Пьесу просят и другие театры. Договоры на постановку подписываются без проволочек, авансы автору выдаются немалые. Материальное положение Булгакова резко идет вверх. Он уже может себе позволить покупать дорогие вещи и продукты,  модно и изыскано одеться. Незнакомые люди часто принимают его за иностранца. Булгаков с радостью разыгрывает мистификации, выдает себя за инженера – консультанта, прибывшего толи из Берлина, толи из Парижа.  Но иностранец, хорошо одетый тип, в ту пору в Советской России – лицо подозрительное. Уж не шпион ли?  Косые взгляды коллег по цеху перерастают в пароксизмы зависти. В официальной критике Булгакова «громят» все кому не лень. Особенно преуспевает в этом известный драматург Всеволод Вишневский – автор «Оптимистической трагедии». О белой изнанке Булгакова бдительным цензурным органам не преминет сообщить друг Маяковского известный литературовед Виктор Шкловский в годы гражданской войны механик авто-броне-дивизиона Красной армии.
«О Булгакове я мало чего могу сказать вам хорошего. Он был надменен, высокомерен. Он плохо относился к Маяковскому. А для меня Маяковский был все!» — скажет много позже в 70-е ХХ века уже известный советский писатель и критик Виктор Шкловский.
Да, Булгаков настороженно скептически относился ко всем проявлениям патетического восторга по отношению к Власти Советов. Уж точно, он к кому не раз приходили с обыском люди из ОГПУ, изымая дневники и архивы, не мог положительно воспринимать стихи Маяковского, опубликованные в 1927 году под названием «Солдатам Дзержинского»:
«Зорче и
В оба чекист смотри!
Мы стоим с врагом
о скулу скулА
и смерть стоит,
Ожидает жатвы,
ГПУ – это нашей диктатуры кулак сжатый!»
Диктатура эволюционисту Булгакову претит. Однако без диктатуры обуздать волну анархии и насилия невозможно. Диктатура и дисциплина. Принуждение и репрессии. Новые государственные начала в стране Советов к 1927 году все яснее и четче связываются с делом и именем одного человека, исподволь, постепенно, с семинаристской четкостью в делах, речах и обрядах утверждающего свою единоличную власть. Иосиф Сталин  его имя в творческих кругах советской России произносят полушепотом. Уже тогда в 1927 году от его слова зависит многое. В частности разрешение на постановку пьесы «Бег».

В этот период возникает та невидимая сакральная связь, нить невидимого диалога и взаимодействия вождя и драматурга, Главного Кесаря Страны Советов и писателя задумавшего роман о Христе и Пилате.
Сталин хорошо понимал величину таланта Булгакова. Пьесу «Дни Турбиных» смотрел не менее 15 раз. Но вождю – власть, а писателю коридор, который может окончиться «стенкой», а  может вывести в правительственную ложу, как скажем того же Фадеева.
«Бег есть проявление попытки вызвать жалость, если не симпатию, к некоторым слоям антисоветской эмигрантщины, — стало быть, попытка оправдать или полу-оправдать белогвардейское дело. «Бег» в том виде, в каком он есть, представляет антисоветское явление. Впрочем. я бы не имел ничего против постановки «Бега», если бы Булгаков прибавил к свои восьми снам еще один или два сна, где бы изобразил внутренние социальные причины гражданской войны в СССР, чтобы зритель мог понять, что все эти по-своему «честные» Серафимы и всякие приват-доценты оказались вышебленными из России не по капризу большевиков, а по тому, что они сидели на шее у народа ( несмотря на свою «честность»), что большевики, изгоняя вон этих «честных» сторонников эксплуатации, осуществили волю рабочих и крестьян и поступали поэтому совершенно правильно» — такое мнение озвучил вождь в ответе драматургу Биль-Белоцерковскому на его письмо, с просьбой оценить уровень советской драматургии. Драматургию товарищ Сталин понимал и ценил. Сам был отчасти драматургом и «инженером душ человеческих». Итак, «Бег» к постановке запрещен. В то время, как сатирическая пьеса Маяковского «Клоп» берется в работу театром Мейерхольда. В том же году «Клоп» принимается к постановке МХАТ-ом. 13 февраля 1929 года премьера, на которой по некоторым свидетельствам Булгаков присутствовал. Думается, приятного в просмотре для Михаила Афанасьевича было мало. Со сцены во всеуслышание прозвучала фамилия «Булгаков», трибун революционного слова Маяковский занес имя опального драматурга в словарь « умерших слов». «Бюрократия, богоискательство, бублики, богема, Булгаков» — сегодня бы сказали : «Не корректная стыковка», но для 1929 года вполне объяснимая.  Маяковский гремит, искренне веруя, что в «светлом будущем» для Булгакова места не найдется. Прошло девяносто лет и «Клоп» всего лишь образец своеобразной авторской драматургии Маяковского, далеко не лучший образец… «Бег» Булгакова жив и актуален.
Но кто способен заглянуть в будущее? Тогда в 20-30-е годы ХХ века в советской Москве жизнь вершится по законам того времени. Отмашка дана, собачья свора, чуя запах чужака, бросается «рвать и травить». «Рвут» не только Булгакова, как ни странно травят и Маяковского! Слишком он уж ярок, громок, независим… слишком… слишком.  Маяковский, не выдержав давления, покончит собой. Поставит точку, исчерпав инцидент с жизнью. Булгаков смертью Маяковского потрясен.
«Уж если и он! Маяковский! Неужели из-за этого: «любовная лодка разбилась о быт». Нет-нет. Не может быть. Здесь должно быть что-то другое!» — теряется в догадках Булгаков.
«Вокруг меня уже ползает змейкой темный слух, что  я обречен во всех смыслах» — подводит неутешительный итог литературно-драматической деятельности Булгаков. Выхода нет. Работать не дают. Авансы надо возвращать. Тупик.
Тогда Булгаков решается на отчаянный шаг и пишет большое письмо-крик Правительству СССР. Адресаты: Сталин, Каганович, Молотов, Калинин, Бубнов. Письмо подробный отчет о  творческой деятельности, о неурядицах, о предоставлении возможности выехать за рубеж, если на родине не востребован. Заканчивается письмо словами: « Я прошу Советское Правительство поступить со мной, как оно найдет нужным, но, как ни — будь поступить, потому что у меня, драматурга, написавшего пять пьес, известного в СССР и за  границей, налицо в данный момент – нищета, улица и гибель!»
Письмо попало к адресату, который его долго изучал и обдумывал ответ. 18 апреля 1930 года в квартире Булгакова раздался телефонный звонок. Время было послеобеденное. Булгаков прилег, чтобы дать нервам расслабиться. И вдруг, звонок! На том конце провода спросили: «Михаил Афанасьевич Булгаков?»
-Да, да! – немного раздраженно ответил писатель.
-Сейчас с вами будет говорить товарищ Сталин-
-Что? – обомлел Булгаков – Сталин? Сталин?
После обмена общими приветствиями, так сказать, дань протоколу вождь прямо спросил: «А может быть, правда, что вы проситесь за границу? Что – мы вам очень надоели?»
Булгаков ответил не сразу. Писательская интуиция подсказала – впереди ловушка. Надо уйти от прямого столкновения, от гибели! Положительный ответ на вопрос «о загранице» мог стать последней просьбой.
(Сталин: «К своим просится, к белым… расстрелять!» )
Булгаков не раз разыгрывал шутливо-сатирические сцены диалогов вождя и его окружения, где «расстрелять» звучало в почти каждом финале. Но тут было не до шуток.
Большая сценическая пауза и драматург ответил: « Я много думал в последнее время – может ли русский писатель жить вне родины. И мне кажется, что не может»
Сталин: «Вы правы. Я тоже так думаю. Вы где хотите работать? В художественном театре?
Булгаков: « Да, я хотел бы. Но я говорил об этом и мне отказали».
Сталин (с присущим ему нажимом на собеседника): « А вы подайте заявление туда. Мне кажется, что они согласятся. Нам бы нужно встретиться поговорить с вами».
Булгаков (Неужели?): «Да, да! Иосиф Виссарионович, мне очень нужно с вами поговорить!»
Сталин (обнадеживающе): «Да, нужно найти время и встретиться, обязательно! А теперь желаю вам всего хорошего!»
Личная встреча Сталина и Булгакова, как известно, не состоялась. Впереди были коллективизация, индустриализация, 37-й год. Бетонные створы Беломорканала сжимали и двигали кипение общественных страстей в выбранном вождем направлении. Булгаков после разговора с вождем не бедствовал. Но творческого воплощения в большой драматургии больше не случилось. Он редактировал чужие пьесы, выправлял монологи, перелицовывал классику под сцену МХТА-а. Много времени занимало денежное, но маломасштабное для булгаковского таланта написание либретто для постановок в Большом театре. Он еще создаст своего «Мольера» но в работе над постановкой резко и навсегда разойдется со Станиславским в трактовке рисунка ролей главных персонажей пьесы.
Сталин о Булгакове не забывал. Как и Булгаков о Сталине. Поводок был жесткий. Пьеса «Батум» о революционной молодости Сталина была «снята с повестки дня», дабы «не тиражировать и без того, часто упоминаемое в советской печати имя товарища Сталина». Это был удар, который послужил стартером к быстро прогрессирующей болезни Булгакова.
Консенсус или компромисс? Булгаков дал Сталину слово интеллигентного человека, что пытаться за границу выбраться больше не будет. Он останется на родине в Советском Союзе. Таким образом, укреплялся созданный Горьким и Алексеем Толстым миф для Запада о примирении русской творческой интеллигенции с властью Советов.
Булгаков вхож в посольство США. Его ставят и в Нью-Йорке и в Лондоне.  Не бедствует, живет в достатке. Известен и популярен, при том, что официальная критика продолжает его понемногу «громить» и «кусать». Внезапно прерывает с ним общение Максим Горький. Зато в  доме Булгакова  часто бывают Ильф и Петров, заглядывают «на огонек» не только друзья, но  и откровенные шпионы и провокаторы. Зная о них, Булгаков порой сам разыгрывает целые домашние спектакли, провоцируя и наблюдая потом распространение слухов в творческих кругах Москвы. В 37-м волна арестов. Но «воронки»  Булгакова обходят стороной. «Бег» писателя завершен, слово вождь держит. Это дает возможность завершить работу над главным произведением его жизни романом известным нам под названием «Мастер и Маргарита».  Книге о Христе и Пилате, о  дьяволе и его слугах, о мастере и  его возлюбленной и о рукописях, которые не горят.
Чтобы создать вечную книгу, несгораемую рукопись, порой нужно остановиться и сделать выбор: либо нестись дальше и дальше, сгорая на бегу без возможности сосредоточится на главной цели, либо, приняв компромиссное решение, катализировать силу таланта и перелить ее в бессмертные строки. Выбор не простой и мучительный.
«Дело в том, что творчество мое разделяется резко на две части: подлинное и вымученное» — сказал Булгаков незадолго до своей смерти.
Подлинному творчеству не в силах была помешать даже «диктатура пролетариата».